Философское эссе о существовании, отчуждении и возвращении человека к себе

I. Незаметное исчезновение

Человек не всегда замечает, когда начинает терять самого себя.

Обычно это происходит без потрясений, без катастроф, без событий, которые принято считать судьбоносными.

Он просыпается утром, занимается привычными делами, встречается с людьми, принимает решения, радуется удачам, переживает неудачи. Его жизнь продолжается, и со стороны в ней может не происходить ничего необычного.

Но однажды, среди повседневных забот, возникает странное ощущение: всё, что он делает, словно перестало иметь к нему непосредственное отношение.

Он живёт, но уже не вполне присутствует в собственной жизни.

Выполняет обязанности, но не всегда понимает, ради чего.

Достигает целей, которые когда-то считал важными, но не испытывает ожидаемой радости.

Произносит слова, соответствующие обстоятельствам, хотя внутренне давно перестал в них верить.

Ничего существенного, казалось бы, не изменилось.

И всё же изменилось главное.

Человек постепенно утрачивает ощущение внутренней причастности к собственному существованию.

Это состояние трудно назвать несчастьем. Несчастье обычно имеет причину, событие, обстоятельство, которое можно назвать. Здесь же всё гораздо неопределённее.

Человек может быть благополучным, признанным, окружённым близкими людьми. Может обладать всем, к чему стремился.

И тем не менее чувствовать, что в его жизни отсутствует нечто, чего нельзя заменить никаким приобретением.

Сам он.

Но как человек может отсутствовать там, где находится его тело, действует его разум, звучит его голос?

Ведь он никуда не исчез.

Продолжает мыслить, чувствовать, помнить, желать.

Однако человеческое существование не исчерпывается совокупностью этих способностей.

Можно мыслить, не подвергая сомнению собственных убеждений.

Можно желать, не понимая происхождения своих желаний.

Можно действовать, не ощущая себя действительным автором поступка.

Можно прожить множество событий, ни разу не задавшись вопросом об их внутреннем смысле.

Именно здесь возникает различие между жизнью как фактом и жизнью как осмысленным человеческим существованием.

Биологическая жизнь осуществляется в силу естественных закономерностей. Человек рождается, взрослеет, стареет. Его организм непрерывно поддерживает собственное существование.

Но человеческая жизнь обладает ещё одним измерением.

Человек способен относиться к самому факту своего существования.

Он может спрашивать, зачем живёт, во имя чего действует, каким человеком становится.

И потому существует особая возможность, неизвестная безличному течению природных процессов: можно не потерять жизнь, но потерять себя в собственной жизни.

Это не означает, что всякий человек обязан непрерывно размышлять о смысле бытия. Жизнь не может состоять из одних философских вопросов. Она требует труда, заботы, повседневных усилий, внимания к другим людям.

Но между естественной погружённостью в жизнь и внутренним исчезновением из неё существует существенное различие.

В первом случае человек действует, сохраняя связь между поступками и собственными убеждениями.

Во втором эта связь постепенно ослабевает.

Он уже не столько живёт, сколько поддерживает сложившийся порядок своего существования.

И тогда возникает вопрос, который нельзя разрешить ни перечислением достижений, ни обращением к прожитым годам:

Может ли человек прожить целую жизнь, так и не став самим собой?

На первый взгляд, вопрос содержит противоречие.

Разве человек не является самим собой с момента рождения?

Разве можно быть кем-то иным, кроме себя?

Но, возможно, именно здесь скрывается главная загадка.

Быть собой как отдельным живым существом и стать собой как сознательной, свободной и нравственно ответственной личностью — не одно и то же.

Первое дано человеку фактом существования.

Второе открывается перед ним как возможность.

И эта возможность не осуществляется автоматически.

II. Привычка жить и забвение жизни

Привычка — одно из величайших приобретений человеческой жизни.

Благодаря ей мы не начинаем каждое утро с нуля. Нам не приходится заново учиться ходить, говорить, трудиться, ориентироваться в знакомом мире.

Привычка освобождает сознание от множества повторяющихся усилий.

Она делает жизнь устойчивой.

Но именно в этой способности скрывается её опасность.

То, что первоначально служило человеку, постепенно может начать управлять им.

Он привыкает не только к действиям, но и к определённому способу существования.

Привыкает соглашаться.

Привыкает молчать.

Привыкает откладывать важное.

Привыкает считать неизменным то, что однажды сложилось под влиянием обстоятельств.

И наконец привыкает не спрашивать себя, почему живёт именно так.

При этом повторение само по себе не обесценивает человеческую жизнь.

Мать, ежедневно заботящаяся о ребёнке, не обязательно утрачивает смысл своего существования оттого, что её забота повторяется.

Учёный, годами возвращающийся к одной проблеме, может именно в постоянстве труда обнаруживать глубину своего призвания.

Старый человек, каждое утро встречающий восход солнца, способен переживать в этом простом событии такую полноту жизни, какая недоступна тому, кто непрерывно гонится за новыми впечатлениями.

Следовательно, опасность заключается не в повторении.

Она возникает тогда, когда повторение утрачивает внутреннюю осмысленность.

Когда человек продолжает делать нечто лишь потому, что делал это вчера.

Когда привычное становится единственным основанием необходимого.

Когда вопрос «Почему?» постепенно исчезает из его внутреннего мира.

Так жизнь незаметно превращается в последовательность действий, которые уже не требуют сознательного участия личности.

Но самое удивительное заключается в том, что подобное существование может быть чрезвычайно деятельным.

Человек занят с утра до вечера.

Он спешит, планирует, выполняет поручения, решает задачи, отвечает на сообщения, стремится ничего не упустить.

Ему постоянно не хватает времени.

И всё же однажды он обнаруживает, что среди множества дел не нашёл времени для самой жизни.

Не потому, что ничего не происходило.

Напротив, происходило слишком многое.

Но почти всё требовало его участия как исполнителя определённых функций.

И слишком мало — как человека, способного остановиться и спросить, что происходит с ним самим.

Так возникает своеобразное противоречие современной жизни: внешняя насыщенность существования может сопровождаться внутренней пустотой.

Однако не следует считать всякую занятость бегством от себя. Труд способен раскрывать личность, придавать жизни смысл, связывать человека с другими людьми.

Вопрос заключается не в количестве дел, а в характере отношения к ним.

Существует труд, в котором человек осуществляет себя.

И существует деятельность, посредством которой он избегает встречи с собой.

Внешне они могут выглядеть одинаково.

Различие обнаруживается в том, способен ли человек узнавать в собственных поступках свои осмысленные цели и нравственные убеждения.

Ведь каждым действием он не только изменяет окружающий мир.

Он незаметно участвует в собственном становлении.

Повторяя поступок, человек укрепляет определённую склонность.

Постоянно уступая страху, делает страх привычным основанием решения.

Избегая ответственности, постепенно утрачивает способность её принимать.

Но, проявляя внимание, мужество, терпение, он столь же постепенно формирует иные возможности собственного существования.

Поэтому привычка не просто организует человеческую жизнь.

Она участвует в становлении личности.

И здесь возникает тревожный вопрос: что происходит с человеком, если его привычки формируются без участия осмысленного выбора?

Он может прожить годы, совершенствуя способ существования, который никогда по-настоящему не избирал.

И однажды обнаружить, что стал человеком, которым вовсе не собирался быть.

Так привычка незаметно подводит нас к более глубокому явлению — отчуждению.

III. Отчуждение: чужой в собственной биографии

Самое странное в человеческом отчуждении заключается в том, что человек может потерять себя, ничего не потеряв из того, чем обладает.

У него остаются имя, дом, работа, общественное положение, воспоминания, отношения с близкими.

Его биография продолжает складываться.

Но однажды эта биография начинает казаться ему чужой.

Он вспоминает собственные решения и не всегда узнаёт в них себя.

Вспоминает убеждения, которые защищал, и обнаруживает, что давно перестал в них верить.

Смотрит на результаты многолетних усилий и спрашивает: действительно ли именно этого я хотел?

Но дело не только в несбывшихся ожиданиях.

Человек способен достигнуть всего задуманного и всё же переживать внутреннее отчуждение.

Ведь достижение целей ещё не означает осуществления себя.

Общественная жизнь неизбежно предполагает множество ролей.

Человек становится родителем, учителем, руководителем, учеником, гражданином. Он принимает обязанности, соблюдает правила, учитывает интересы других.

Без этого невозможно человеческое общежитие.

Более того, личность не формируется вне отношений с людьми.

Поэтому сама социальная роль не является формой отчуждения.

Отчуждение начинается тогда, когда роль полностью поглощает внутреннее существование человека.

Когда он уже не различает собственное убеждение и ожидаемое от него мнение.

Собственное желание и навязанную цель.

Нравственный долг и страх общественного осуждения.

Тогда человек постепенно превращается в представителя самого себя.

Он присутствует в мире под собственным именем, но всё реже присутствует в нём как свободная личность.

Особенно мучительным становится ощущение разрыва между внешней биографией и внутренним опытом.

Окружающие могут считать его счастливым.

Он же не чувствует счастья.

Другие восхищаются его достижениями.

Он не понимает, почему они перестали приносить удовлетворение.

Люди видят в нём определённого человека.

А он сам уже не уверен, что соответствует этому образу.

Так возникает одиночество особого рода.

Не одиночество среди людей.

А одиночество внутри самого себя.

Но именно здесь обнаруживается парадоксальная природа человеческого самосознания.

Человек способен стать чужим самому себе потому, что обладает способностью мысленно отделять себя от собственной жизни.

Он может не совпадать с тем, каким стал.

Может оценивать собственные поступки.

Может испытывать неудовлетворённость не отдельным событием, а самим способом своего существования.

И это несовпадение не всегда свидетельствует о духовном распаде.

Иногда оно становится началом развития.

Человек пересматривает убеждения, отказывается от предрассудков, преодолевает прежние ограничения.

Он перестаёт быть тем, кем был вчера.

Но именно благодаря этому изменению становится свободнее.

Следовательно, необходимо различать два противоположных состояния.

В одном случае человек теряет внутреннюю связь с собственными поступками.

В другом — обнаруживает необходимость изменить самого себя.

Первое ведёт к отчуждению.

Второе открывает возможность становления.

И потому возвращение к себе нельзя понимать как простое восстановление прежнего состояния.

Ведь прежний человек тоже мог заблуждаться, поступать несправедливо, быть пленником страха или самолюбия.

Иногда вернуться к себе означает именно отказаться от того, кем привык себя считать.

Здесь возникает вопрос, имеющий принципиальное философское значение.

Если человек обнаруживает, что стал чужим самому себе, кто именно совершает это открытие?

Кто в нём способен сказать: «Я живу не так, как должен»?

Кто испытывает тревогу?

Кто требует перемен?

Очевидно, речь не идёт о существовании внутри человека второго, скрытого существа.

Но в самом акте осознания отчуждения обнаруживается способность сознания подвергать сомнению собственное состояние.

Человек не полностью совпадает с тем, что уже сложилось в нём.

Он способен сделать самого себя предметом критического размышления.

И, возможно, именно в этом несовпадении заключена надежда.

Потому что человек, который способен осознать собственное отчуждение, ещё не утратил возможность изменить отношение к своей жизни.

Но осознание — лишь начало.

IV. Самосознание: встреча с тем, кем ещё не стал

Человек может знать о себе чрезвычайно много и при этом плохо понимать самого себя.

Он знает своё происхождение, образование, профессию, привычки, способности.

Помнит собственные успехи и неудачи.

Способен подробно рассказать о прожитых годах.

Но биография ещё не является самопознанием.

Она сообщает, что произошло с человеком.

Самопознание же требует понять, что происходило в самом человеке.

Почему он принимал определённые решения?

Какие страхи скрывались за его уверенностью?

Какие желания определяли его поступки?

Не принимал ли он тщеславие за достоинство, упрямство — за принципиальность, равнодушие — за мудрость?

Эти вопросы неприятны.

Они нарушают привычный образ собственного «Я».

Но именно в способности подвергать сомнению этот образ обнаруживается глубина самосознания.

Человек способен не только смотреть на мир собственными глазами, но и исследовать сам взгляд, которым он смотрит.

Однако самосознание не является безошибочным судом.

Человек способен обманывать себя даже тогда, когда искренне стремится к самопознанию.

Он может бесконечно анализировать собственные поступки и каждый раз находить оправдание.

Может настолько сосредоточиться на своих переживаниях, что перестанет замечать переживания других.

Может превратить поиск подлинного «Я» в изощрённую форму самолюбования.

Поэтому обращение к себе ещё не означает духовной зрелости.

Более того, невозможно до конца понять себя, рассматривая самого себя как единственную меру человеческого существования.

Другой человек открывает нам то, чего мы не всегда замечаем в собственном внутреннем мире.

Чужая боль обнаруживает пределы нашего сострадания.

Чужой успех — способность радоваться за другого или скрытую зависть.

Чужое доверие — меру нашей ответственности.

Чужая ошибка — способность судить справедливо.

Иногда один нравственный поступок говорит человеку о нём самом больше, чем годы размышлений.

Потому что личность раскрывается не только в сознании.

Она обнаруживается в отношении к миру и другим людям.

И тогда вопрос «Кто я?» приобретает продолжение:

«Каким человеком я становлюсь в своих поступках?»

Здесь самопознание переходит в нравственное самоопределение.

Но этот переход ставит перед нами ещё одну проблему.

Мы привыкли думать, что стать самим собой означает обнаружить некую подлинную сущность, которая всегда существовала в глубине нашей души.

Словно человек представляет собой завершённое произведение, скрытое под случайными наслоениями жизни.

Стоит устранить всё чужое — и подлинное «Я» обнаружится во всей полноте.

Но, возможно, человеческое существование устроено иначе.

Человек не только раскрывает то, что уже существует в нём.

Он создаёт то, чего прежде ещё не было.

В каждом решении обнаруживается возможность стать иным.

Мужественнее или трусливее.

Справедливее или жесточе.

Внимательнее к другому или равнодушнее.

При этом развитие не всегда означает совершенствование.

Можно развивать способности, оставаясь нравственно ограниченным.

Можно становиться увереннее, одновременно утрачивая способность сомневаться в собственной правоте.

Можно освобождаться от чужого влияния и попадать в зависимость от собственных страстей.

Поэтому недостаточно просто изменяться.

Необходимо спрашивать, в каком направлении происходит изменение.

Но что позволяет человеку оценивать собственное становление?

Здесь мы сталкиваемся с нравственным измерением человеческого бытия.

Человек способен различать не только возможное и невозможное, полезное и бесполезное.

Он спрашивает также о должном и недопустимом.

Не только о том, чего хочет.

Но и о том, имеет ли право осуществить желаемое.

Не только о том, что принесёт ему успех.

Но и о том, какой ценой этот успех будет достигнут.

Так самосознание встречается с совестью.

Совесть не является готовым ответом на все нравственные вопросы. Она сама нуждается в размышлении, может быть искажена предрассудками, заглушена привычкой, подменена страхом.

Но в своём глубинном значении она выражает способность человека не ограничиваться оправданием собственных желаний.

Способность поставить самого себя перед нравственным вопросом.

Именно здесь возникает возможность подлинного внутреннего изменения.

Человек обнаруживает, что он не только тот, кем стал вследствие прожитого.

Он ещё и тот, кем способен стать благодаря будущему поступку.

Познать себя — ещё не значит стать собой.

Между знанием и становлением лежит пространство нравственного выбора.

И в этом пространстве решается не только судьба отдельного поступка.

Здесь человек участвует в создании собственной личности.

V. Свобода: расстояние между пониманием и поступком

Человек может понимать необходимость перемен и продолжать жить по-прежнему.

Может осознавать несправедливость собственного поведения, но находить всё новые оправдания.

Может признавать истину, но не решаться последовать ей.

Может желать свободы и одновременно бояться ответственности, которую она предполагает.

Так возникает один из наиболее глубоких парадоксов человеческого существования:

Знание о собственной несвободе ещё не делает человека свободным.

Почему?

Потому что осознание открывает истину, а свобода требует принять её последствия.

Признать ошибку — значит отказаться от привычного представления о собственной правоте.

Изменить убеждение — иногда означает вступить в противоречие с окружающими.

Поступить по совести — порой значит потерять выгоду, признание или спокойствие.

И человек предпочитает оставаться прежним.

Не обязательно потому, что не способен измениться.

Иногда потому, что изменение требует мужества, которого он ещё не решился проявить.

Но что такое свобода?

Если понимать её как полную независимость от обстоятельств, она окажется недостижимой.

Человек не выбирает время своего рождения, множество условий существования, законы природы, пределы собственного тела.

Болезнь, бедность, насилие, исторические потрясения могут резко ограничивать пространство его возможностей.

Поэтому было бы несправедливо считать человека безусловным творцом собственной судьбы.

И всё же свобода не исчерпывается внешними возможностями.

Можно обладать множеством вариантов выбора и оставаться пленником тщеславия, страха или зависти.

Можно принимать решения самостоятельно, но руководствоваться исключительно желанием соответствовать чужим ожиданиям.

Формально человек выбирает.

Однако основания его выбора могут оставаться для него самого непрояснёнными.

Следовательно, свобода предполагает не только наличие альтернатив.

Она требует осмысленного отношения к собственным желаниям и решениям.

Но и этого недостаточно.

Ведь решительность сама по себе не является нравственным достоинством.

Жестокий человек тоже способен проявлять волю.

Фанатик может быть верен убеждениям.

Тиран — последователен в действиях.

Поэтому свобода нуждается в нравственной мере.

Именно здесь она встречается с ответственностью.

Ответственность начинается с признания собственного поступка своим.

Не с попытки объяснить его исключительно обстоятельствами.

Не с желания растворить личное решение в коллективной воле.

А со способности сказать:

«Это сделал я».

Но подлинная ответственность не ограничивается признанием авторства.

Она требует нравственной оценки совершённого и готовности отвечать за последствия.

Иногда — исправить причинённый вред.

Иногда — признать вину.

Иногда — изменить сам способ своего существования.

Ведь каждый поступок оставляет след не только в окружающем мире.

Он оставляет след в самом человеке.

Ложь может стать привычкой лгать.

Жестокость — привычкой не замечать чужую боль.

Но и проявленное сострадание способно раскрыть новую глубину личности.

Мужественный поступок — обнаружить внутреннюю силу, о существовании которой человек прежде не подозревал.

Так свобода приобретает особое значение.

Она становится возможностью изменить не только обстоятельства жизни, но и самого выбирающего.

Однако здесь необходимо избежать ещё одного заблуждения.

Быть самим собой не означает беспрепятственно осуществлять любые собственные желания.

Можно быть искренним в ненависти.

Последовательным в эгоизме.

Верным собственной жестокости.

Но подобная верность себе не является нравственным достижением.

Подлинность требует не только соответствия человека самому себе.

Она предполагает способность критически оценивать то, чему именно он стремится соответствовать.

И потому иногда человек приближается к себе не тогда, когда осуществляет сильнейшее желание.

А тогда, когда находит мужество от него отказаться.

Отказывается от выгоды, потому что она требует предательства.

Отказывается от победы, потому что её цена — унижение другого.

Отказывается от удобного молчания, потому что оно означало бы согласие с несправедливостью.

Внешне такие решения могут выглядеть как потери.

Но именно в них человек порой обретает то, чего не мог получить никаким успехом, — внутреннее достоинство.

И здесь обнаруживается неожиданная особенность свободы.

Человек становится свободнее не только тогда, когда освобождается от обязательств.

Иногда — когда сознательно принимает обязательства, от которых не желает уклоняться.

Верность данному слову.

Ответственность перед близкими.

Уважение к человеческому достоинству.

Готовность не пройти мимо чужой беды.

Эти нравственные связи могут ограничивать произвол, но именно благодаря им свобода приобретает человеческий смысл.

Свобода без ответственности рискует превратиться в своеволие.

Ответственность без свободы — в механическое подчинение.

Их единство возникает там, где человек способен осмысленно признать нравственные основания собственного поступка и принять ответственность в пределах своего действительного выбора.

Но означает ли это, что человек однажды достигает внутренней свободы и навсегда становится самим собой?

Нет.

Он способен ошибаться, отступать, предавать собственные убеждения.

Может обнаруживать в себе слабости, которых прежде не замечал.

И всё же отдельное нравственное поражение не обязательно определяет всю его дальнейшую жизнь.

Человек способен признать ошибку и изменить направление собственного становления.

В этом заключается его надежда.

Но вместе с тем — и его ответственность.

Пока он жив, его личность не является окончательно завершённой.

VI. Незавершённый человек и конечность жизни

Человек рождается незавершённым.

Но его незавершённость не исчерпывается естественной необходимостью взросления.

Он способен развиваться, изменять убеждения, пересматривать цели, открывать новые возможности собственного существования.

Однако это развитие не происходит автоматически.

Возраст ещё не означает мудрости.

Образование не гарантирует нравственной зрелости.

Опыт не всегда делает человека человечнее.

Страдание может углубить сострадание, но способно и ожесточить.

Успех может укрепить достоинство, но может породить высокомерие.

Следовательно, человеческое становление не является прямой дорогой от несовершенства к совершенству.

Оно противоречиво.

В нём возможны открытия и утраты, нравственные победы и поражения.

Но именно незавершённость делает человека существом возможностей.

Он не полностью совпадает со своим прошлым.

Не исчерпывается совершёнными ошибками.

Не сводится к однажды сложившемуся характеру.

И всё же было бы ошибкой превращать человеческую жизнь в бесконечный экзамен на совершенство.

Человек имеет право на усталость, слабость, сомнение.

Его достоинство не зависит от количества достижений, общественного признания или способности непрерывно преодолевать себя.

Больной, беспомощный, старый человек не становится менее человеком оттого, что его возможности ограничены.

Нравственное становление не создаёт человеческое достоинство: оно принадлежит человеку безусловно.

Становление раскрывает способы, которыми человек способен осознавать, выражать и защищать это достоинство — собственное и чужое.

Поэтому стать самим собой не означает заслужить право называться человеком.

Это означает научиться жить, не отказываясь от человеческого достоинства как нравственной меры собственного существования.

Но здесь возникает обстоятельство, которое придаёт всему нашему размышлению особую остроту.

Время человеческой жизни ограничено.

Человек способен изменяться.

Но не располагает бесконечным временем для изменения.

Он может годами откладывать важное решение, надеясь однажды найти подходящий момент.

Может собираться попросить прощения.

Признаться в любви.

Примириться.

Начать давно задуманное дело.

Отказаться от привычной неправды.

Но однажды обнаружить, что некоторые возможности уже исчезли.

Человека, с которым он хотел поговорить, больше нет.

Слова, которые следовало произнести, остались невысказанными.

Встреча, которую откладывали, не состоится.

И здесь смерть обнаруживает своё философское значение.

Она не просто завершает биологическое существование.

Она устанавливает предел человеческим возможностям.

Смерть делает необратимость жизни окончательной.

Мы не можем бесконечно возвращаться к одному и тому же мгновению.

Прожитое не исчезает бесследно, но и не может быть прожито заново.

Время открывает возможности.

И постепенно закрывает их.

Так возникает фундаментальное противоречие человеческого бытия:

Человек никогда не бывает окончательно завершён, но его жизнь однажды неизбежно завершается.

Возможно, именно поэтому мы так боимся смерти.

Но существует вопрос, который способен тревожить ещё глубже.

Что страшнее — умереть или однажды обнаружить, что собственная жизнь так и не стала по-настоящему твоей?

Разумеется, эти переживания нельзя противопоставлять механически. Страх смерти естественен, а жизнь, ограниченная тяжёлыми обстоятельствами, не становится бессмысленной оттого, что человек не смог осуществить свои замыслы.

И всё же вопрос о непрожитой жизни обладает особой силой.

Он обращён не только к тому, что с нами произойдёт.

Но и к тому, что мы сами делаем со временем, которое нам дано.

Ведь человеческая трагедия заключается не просто в невозможности осуществить все свои возможности.

Это невозможно никому.

Она возникает тогда, когда человек бесконечно откладывает самое существенное, хотя ещё способен сделать его действительным.

Но что следует считать существенным?

Богатство?

Славу?

Осуществление мечты?

Историческую память?

Ни один из этих ответов не является универсальным.

Человек может прожить достойную жизнь, не совершив ничего выдающегося.

Может не оставить после себя книг, открытий, памятников.

Но сохранить верность слову.

Не предать друга.

Помочь тому, кто нуждался в помощи.

Признать собственную неправоту.

И в этих незаметных поступках обнаруживается глубина человеческого существования, которую невозможно измерить внешним успехом.

Человеческое величие не всегда совпадает с величием историческим.

Порой оно вообще не нуждается в свидетелях.

Именно здесь вопрос о полноте жизни приобретает иной смысл.

Полнота не может означать осуществление всех возможностей.

Она не равнозначна безупречности.

Не предполагает отсутствия сожалений.

Возможно, жизнь становится внутренне полной тогда, когда человек перестаёт откладывать самое существенное.

Когда убеждение находит продолжение в поступке.

Когда любовь становится заботой.

Когда совесть перестаёт быть отвлечённым понятием.

Когда человек способен не только стремиться к собственному счастью, но и признавать достоинство другого.

И всё же человеческое становление не завершается даже в этих поступках.

Нельзя однажды стать окончательно мудрым, справедливым, свободным.

Каждая новая ситуация вновь ставит человека перед необходимостью выбора.

Поэтому подлинное «Я» нельзя понимать как неподвижную сущность, которую достаточно однажды обнаружить.

Оно раскрывается в непрерывном отношении человека к собственной жизни.

И здесь возникает мысль, которая поначалу кажется парадоксальной.

Человек становится самим собой не тогда, когда окончательно совпадает с тем, кем уже является, а тогда, когда сохраняет способность стать иным.

Но не любым иным.

А тем, кто способен глубже понимать истину, свободнее относиться к собственным желаниям, ответственнее поступать с другими людьми.

Возможно, именно в этом заключается человеческая зрелость.

Не в убеждении, что становление завершено.

А в способности признать, что человеческое в нас ещё требует осуществления.

Однако остаётся последний вопрос.

Если становление продолжается до конца жизни, то когда же человек действительно становится самим собой?

И не превращается ли тогда поиск подлинного «Я» в бесконечное ожидание встречи, которая никогда не состоится?

Ответ, возможно, следует искать не в отвлечённом рассуждении.

А в одном человеческом мгновении.

Вместо заключения. Последняя встреча

Однажды человек обнаружил, что состарился.

Не тогда, когда увидел седину в зеркале. Не тогда, когда привычная дорога стала длиннее, а движения — медленнее.

Это произошло в самый обыкновенный вечер.

Он сидел у окна и смотрел, как постепенно гаснет день.

На столе стояла чашка недопитого чая. На полках теснились книги. За окном проезжали машины, слышались голоса, продолжалась чужая, ничем не обеспокоенная жизнь.

Он вдруг подумал, что прожил много лет.

И неожиданно спросил себя:

«А жил ли я своей жизнью?»

Вопрос показался странным.

Разумеется, своей. Кто же ещё мог прожить её вместо него?

Он вспомнил детство, родителей, первые надежды, юношеские мечты.

Вспомнил людей, которых любил, дороги, которыми шёл, решения, о которых жалел.

В его жизни было немало хорошего.

Были достижения, радости, достойные поступки.

Но были и другие воспоминания.

Слова, которые он не решился произнести.

Люди, перед которыми не нашёл мужества признать свою неправоту.

Мечты, от которых отказался не потому, что они были недостижимы, а потому, что испугался неудачи.

Молчание, за которым скрывалась не мудрость, а удобство.

И вдруг ему представилось, что напротив сидит другой человек.

Не молодой и не старый.

Не похожий на него внешне.

Но удивительно знакомый.

— Кто ты? — спросил он мысленно.

— Тот, кем ты мог стать.

Человек долго молчал.

— Значит, я прожил жизнь напрасно?

— Почему ты так решил?

— Потому что не стал тобой.

Незнакомец посмотрел на него без упрёка.

— А разве ты должен был стать именно мной?

Этот ответ озадачил старика.

Он ожидал обвинения, сожаления, сурового суда над прожитыми годами.

Но незнакомец словно не собирался ничего ему предъявлять.

— Тогда зачем ты пришёл?

— Чтобы ты перестал путать непрожитые возможности с несостоявшейся жизнью.

Старик задумался.

Ведь действительно, разве всякая несбывшаяся мечта означает поражение?

Разве человек обязан осуществить всё, что когда-либо представлялось ему возможным?

Разве жизнь, в которой были ошибки, утраты и отступления, непременно оказывается неподлинной?

Он снова взглянул на незнакомца.

— Но ведь я многое мог сделать иначе.

— Мог.

— Мог быть смелее.

— Мог.

— Мог быть добрее.

— Да.

— И теперь уже поздно.

Незнакомец не ответил.

За окном темнело.

Старик почувствовал, что ждёт самого страшного слова — подтверждения.

Но вместо него услышал вопрос:

— Поздно для чего?

Он хотел сказать: для всего.

Поздно вернуть молодость. Поздно исправить некоторые ошибки. Поздно встретиться с теми, кого уже нет. Поздно пройти дорогами, которые навсегда остались непройденными.

И всё же что-то удержало его.

Он вспомнил человека, которому давно собирался позвонить.

Вспомнил письмо, на которое так и не ответил.

Вспомнил обиду, которую продолжал хранить, хотя уже почти забыл её причину.

Вспомнил доброе слово, которое можно было произнести ещё сегодня.

И тогда впервые за этот долгий вечер он перестал думать о прожитых годах.

Он подумал об оставшемся дне.

— Значит, ещё не всё потеряно? — спросил он.

Незнакомец едва заметно улыбнулся.

— А разве ты уже перестал жить?

Старик посмотрел на свои руки.

Они были старые, с выступающими венами, со следами долгой жизни.

Этими руками он когда-то держал ребёнка.

Писал письма.

Работал.

Обнимал близких.

Иногда помогал.

Иногда отталкивал.

Это были руки не того человека, каким он мечтал стать в юности.

Но это были его руки.

И они ещё могли совершить поступок.

Он поднялся, подошёл к столу, взял телефон и набрал давно забытый номер.

Незнакомец исчез.

Впрочем, возможно, его никогда и не было.

Просто в тот вечер человек впервые понял то, чего не сумели объяснить ему ни годы, ни книги, ни многочисленные размышления о смысле жизни.

Он всю жизнь искал самого себя так, словно где-то существует окончательный, совершенный человек, с которым однажды необходимо совпасть.

И потому постоянно сравнивал прожитое с непрожитым.

Состоявшееся — с возможным.

Себя настоящего — с собой воображаемым.

Но теперь ему открылось другое.

Стать самим собой — не значит однажды встретить того, кем ты должен был быть.

Это значит не отказаться от человека, которым ты ещё способен стать.

Даже если для этого остался всего один день.

Даже если — один поступок.

Даже если — одно слово.

За окном окончательно стемнело.

Но старик уже не смотрел в темноту.

Он слушал, как на другом конце провода кто-то поднимает трубку.

— Алло? — раздался знакомый голос.

Он хотел сказать многое.

Объяснить.

Оправдаться.

Вспомнить прошлое.

Но произнёс только:

— Прости меня.

И неожиданно почувствовал, что впервые за долгие годы не пытается казаться лучше, чем он есть.

Он не стал другим человеком за одно мгновение.

Не исправил прожитого.

Не освободился от всех своих слабостей.

Но совершил поступок, на который прежде не решался.

И в эту минуту понял: ему не нужно дожидаться встречи с совершенным собой.

Он может поступить иначе уже сейчас.

Старик прислушался к голосу в телефонной трубке.

Теперь всё зависело не только от него.

Другой человек мог простить.

Мог не простить.

Но произнесённое слово уже нельзя было вернуть назад.

И впервые за долгое время старик не хотел его возвращать.

Он вдруг понял, что всю жизнь искал себя в том, что ещё предстояло совершить.

А нашёл возможность быть собой в том, что наконец решился сделать.

Он не нашёл себя.

Он перестал откладывать встречу с собой.